ЧАСТЬ   ПЕРВАЯ

СОЛДАТАМИ   СТАНОВЯТСЯ

Служба в армии - является в СССР священным долгом и почетной обязанностью.
(Из Конституции СССР)

ХОЧУ БЫТЬ ДЕСАНТНИКОМ!

Будь проклят тот день, когда хирург,
постучав по моей впалой груди, сказал: "ГОДЕН!"
(Из альбома солдата)

Полным ходом шел майский призыв 1979 года. Комиссия военкомата по распределению призывников работала бойко. И вот, после прохождения всех врачей, подошла моя очередь войти в этот последний кабинет. Волнуясь, словно именно сейчас в моей судьбе может произойти нечто поворотное, я предстал перед комиссией как и все прочие - в одних лишь трусах.

За сдвинутыми в ряд столами, на которых стопками лежали папки с делами призывников, сидело пять человек. Настроение у всех было приподнятое. Сидящий в центре подполковник - председатель комиссии - с улыбкой оценил мои мощи и, полистав папку с заключениями медиков, сказал:

- Это хорошо, что ты невысокий - в танке тесно не будет.

- Уловил? Танк тебе доверяем! - поддержал веселый тон начальника другой член комиссии.

- А может, парень о Морфлоте всю жизнь мечтал. Кстати, в подлодке тоже компактные требуются.

От последней шутки мне стало как-то не по себе: на флоте пришлось бы служить не два, а три года. Столь мрачная перспектива подтолкнула меня действовать более решительно и, собравшись с духом, я неуверенным голосом попросил:

- А можно в десант? У меня есть разряд по парашютному спорту, - и передал подполковнику сложенный пополам листок - мое свидетельство парашютиста. Там было заполнено всего три строчки, что соответствовало трем выполненным прыжкам.

С интересом изучив его содержание, председатель остался доволен:

- Это другое дело! - и стал рыться в своих папках, замечая, как бы про себя. - Кого ни спроси, всем подавай десант, а сами даже на самолете ни разу не летали!.. А вот на флот - никто не хочет! Перед тобой одного, так еле, понимаешь, уговорили, - вся комиссия снова дружно заулыбалась и весело заерзала на стульях. - И что молодежь так море не любит?

В конце концов нужная папка была найдена и, сделав в ней необходимую пометку, он торжественно заключил:

- Ну, давай! Пятая команда - ВДВ!

Я просиял. О большем я и мечтать не мог. Недавно посмотрев в кинотеатре фильм о воздушном десанте "В зоне особого внимания", я все еще находился под его впечатлением: сколько там было армейской романтики и интересных приключений, выпавших на долю сильных и смелых десантников, и из всех невероятно сложных ситуаций "голубые береты" всегда выходили победителями, как и подобает настоящим героям. А чего только стоит крепкая армейская дружба и взаимовыручка! Фильм вскружил мне голову, и я был счастлив, что моя мечта сбывалась - скоро и я стану таким же!

Пока заполняли боевую повестку, председатель строго предупредил:

- Кого на сбор приносят под руки - сразу отправляю в вытрезвитель, а потом гарантирую только стройбат. Имей в виду! И еще - прическу приведи в порядок. Два миллиметра, не больше! А то зарос, как дьякон - смотреть противно.

Домой я летел словно на крыльях. Чувство гордости переполняло меня. Я буду ДЕСАНТНИКОМ! Накачаю мышцы, научусь приемам самбо и каратэ! Форма цвета хаки, голубой берет - словом, друзья умрут от зависти! На душе стало легко и свободно. Сразу отступили тягостные мысли, мучившие меня последние месяцы...

А ведь еще совсем недавно, этой зимой, я был студентом-физиком новосибирского университета. Там, в общежитиях студенческого городка, окруженных со всех сторон сосновым бором, протекали мои бурные студенческие дни. Вырвавшись на свободу от опеки родителей и получив тем самым самостоятельность, я жил новой, интересной, хотя и весьма напряженной жизнью: днем - лекции и семинары, вечером - самоподготовка и зубрежка. А субботние дискотеки и шумные вечеринки скрашивали нудную бесконечную учебу.

НГУ
НГУ. 1978г.

Как-то раз, проходя мимо доски с разными универовскими объявлениями, я обратил внимание на отдельный невзрачный лист с примитивно изображенным на нем парашютом. Hа листе неровными буквами значилось:

Внимание!
Желающие заниматься парашютным спортом
приходите на военную кафедру.

Ниже указывался номер аудитории и время занятий.

- Ага! Это то, что мне и надо! - сразу загорелся я. - Схожу, пощекочу нервишки!

Hа призыв покорить небо откликнулось человек двадцать. Занятия с нами вел спортсмен-разрядник по фамилии Рубан. Hа вид ему было лет сорок, и держался он с нами весьма и весьма раскованно. Первые месяца два, пока шла теоретическая подготовка, Рубан запугивал нас всякими невероятными случаями из жизни бердского аэроклуба, где нам предстояло сигануть с парашютом, а когда начались практические занятия, где отрабатывалась укладка парашюта и последовательность действий при прыжке, он, не выбирая выражений, поносил нас за тупость и неумение. Особенно доставалось затесавшимся в секцию пятерым девушкам: он придирался к самым мелким пустякам и отпускал столь нетактичные обороты и сравнения, что порой доводил их до слез.

И вот, после прохождения медицинской комиссии и сдачи экзаменов в областном аэроклубе, группа наконец была допущена до прыжков.

Мы прибыли на бердский спортивный аэродром. Получив и уложив парашюты, мы долго ждали своей очереди, наблюдая, как куда-то стаями уходят учебные вертолеты, как в небе беззвучно кружат длиннокрылые аэропланы, как за летящими на большой высоте самолетами образуются разноцветные бусинки куполов парашютов - то прыгали спортсмены.

Безусловным лидером и душой коллектива среди нас был Hиколай - высокий и довольно крепкий парень, уже отслуживший в воздушно-десантных войсках. Он был года на три старше всех и относился к нам по-взрослому покровительственно и в то же время как равный. С Hиколаем было весело, и все к нему тянулись. Он шутя поучал нас жизни и любил вспомнить что-нибудь интересное из своей армейской службы. Но одна из этих историй меня сильно обескуражила.

- ...Смотрю - один из только что прибывших, - рассказывал Николай, - совсем раскис: сидит в сторонке, хлюпает носом. Служба ему, видать, не в жилу пошла. Сопли развесил, чуть ли не плачет, и к автомату уже примеряется. Ну, думаю - сейчас еще застрелится! Я к нему подошел, взял у него автомат...

- Подсел рядом, поговорил с ним по душам и успокоил парня, - зная добрый нрав Hиколая, мысленно продолжил я. Но услышал нечто иное.

- ... взял у него автомат, да как врезал ему хорошенько разика три, чтоб неповадно было! У него сразу мозги прочистились и больше он таких фокусов не выкидывал.

- Ничего себе, психолог! - удивился я такому обороту. - Надо же было с ним как-то поговорить!

- И так сошло! Слова понимают не все, а так оно верней и надежней!

На Бердском аэродроме. Николай справа. Я в чёрной шапке между 2-м и 3-м справа
На Бердском аэродроме. Николай справа. Я в чёрной шапке, во втором ряду между 2-м и 3-м справа.

В ожидании и разговорах проходил час за часом. Заметив, что некоторые не совсем уверены в благополучном исходе дела, Hиколай решил нас подбодрить, продемонстрировав довольно доходчивый и очень наглядный пример. Он поднял с земли проволоку, согнул ее в виде плотной синусоиды:

- Смотрите сюда. Вот так уложены стропы. Когда ты летишь вниз, они расправляются, - он потянул за концы проволоки и, действительно, из синусоиды она вытянулась в ровную линию. - Видите? Им ничто не мешает! Hу что может быть проще?! Hе берите в голову - система самая дубовая - тут в принципе ничего не может произойти!

Наконец подошла наша очередь садиться в самолет. Когда он набрал километровую высоту, открыли боковую дверь и по команде: "Приготовился!.. Пошел!" - в дверь по одному стали нырять впередистоящие.

И вот уже я стою у края раскрытой двери, где за порогом - ослепительно белый провал в бездну. Сердце взволнованно колотится. Налетающий страх перед неизведанным сковывает все тело: "А вдруг не раскроется?! Тогда через какие-то секунды меня не будет!"

- Приготовился!.. Пошел! - я с силой отталкиваюсь ногой от борта. Мощный поток воздуха ударяет мне в бок и сносит назад. И почти сразу - тишина, только доносится затихающее урчание удаляющегося самолета. Еще несколько секунд мои внутренности находятся словно в подвешенном состоянии, а в голове только одна мысль: "Когда же? Когда?"

И наконец - динамический удар! Осматриваю купол парашюта: - Все нормально! - Я улыбаюсь - хочется петь песни.

После успешного приземления мы, счастливые покорители неба, идем по заснеженному полю и с восторгом наперебой рассказываем друг другу о пережитых чувствах.

Через день прыгнули еще два раза, а вечером организовали по этому поводу грандиозное застолье. На том парашютная эпопея и завершилась.

Однако, в то же самое время на моем учебном фронте складывалась чрезвычайно тревожная обстановка. Науки мне давались с трудом. Бесчисленное множество сложных формул никак не могли уместиться в моей недостаточно одаренной голове, где значительное место отводилось мыслям о симпатичных девушках, которые не имели решительно никакого отношения к точным наукам. И если раньше в школе я без особого труда и даже с увлечением решал задачки по математике и физике, то здесь, где в расчетах без конца приходилось оперировать градиентами, дивергенциями и тензорами, способностей мне явно не хватало.

В общаговской комнате вместе со мной жил Сергей Смирнов - круглый отличник, один из лучших студентов среди физиков нашего курса. Я не переставал удивляться, как он мог за вечер, всего за один присест, не напрягаясь и даже получая удовольствие, решить целую кучу задач из курсовой работы, тогда как я после долгих втолковываний с трудом врубался только в суть постановки задачи. В сравнении с ним я представлял собой жалкий, умственно неполноценный субъект. И даже честно списав правильное решение, я отдувался, долго пыхтел, но никак не мог ответить что-нибудь вразумительное преподавателю, принимающему курсовую работу, стоило ему только ткнуть пальцем в любую из формул в моей тетрадке и поинтересоваться: "А это откуда взялось?"

Смирнов (слева) и я. НГУ 1978г.
Смирнов (слева) и я.

Все полтора года, пока я учился в университете, мое положение как студента было весьма шаткое. По успеваемости в группе я прочно занимал последние места, зато всегда числился первым кандидатом на отчисление. Перед каждой сессией я со страхом загадывал: "Сдам - не сдам?.. Только бы сдать эту сессию, а дальше обязательно возьмусь за ум и как-нибудь доучусь".

Первую сессию я с трудом, но все же сдал на одни трояки. Вторую сессию еле-еле перевалил, и то благодаря тому, что на экзаменах заранее метил самые легкие билеты, заучивал их и, таким образом, на пересдачах с грехом пополам натягивал на спасительные тройки.

На зимней сессии второго курса свершилось то, что должно было свершиться так же верно, как и верен первый закон Ньютона: экзамены по всем дисциплинам я прошел ровно на одном дыхании - завалил все подряд. Этого я боялся, но отвратить злой рок было не в моих силах. На пересдачах преподаватели, выслушав мои невнятные ответы на экзаменационные билеты, умело списанные со шпаргалок, лишь дули щеки, озадаченно водили бровями и, посоветовав готовиться серьезнее, возвращали мне пустую зачетку. Я уходил весь в печали.

Да, карьера ученого-физика у меня явно не складывалась, и я был отчислен со второго курса за академическую неуспеваемость как безнадежный.

Родители, узнав о случившемся, были буквально потрясены:

- Ну что, отучился? - убитым голосом спросил отец. - Куда теперь? Ты подумал? А?.. Позор-то какой! Стыдно будет на работе сказать, - лицо у него было мрачное и уставшее. - В армию теперь заберут. На два года!.. Все забудешь, уже ни в какой институт не поступишь... Все друзья к этому времени будут работать - деньги зарабатывать, а ты все еще у нас с матерью на шее сидеть будешь, - и выразительно похлопал себя по загривку. - Бестолочь! Тьфу!.. Мы с матерью так хотели, чтобы дети были с высшим образованием, чтобы могли ими гордиться. Все для вас делаем... Ну скажи, Сергей, ну как так можно?

Мне и самому было тошно - мечты юности рушились и надвигались не лучшие перемены. Теперь я не видел кем стану в будущем, чем буду заниматься и эта неопределенность терзала и угнетала меня. Два месяца после отчисления я ходил сам не свой - мрачный и подавленный, пока решение призывной комиссии не внесло ясность в мою дальнейшую судьбу.